Джеймс Хиллман (1926-2011) — американский психолог, основатель направления архетипической психологии, первоначально начинавший свою карьеру психолога как классический юнгианец. Широкому читателю он известен куда меньше Карла Юнга, однако фигура Хиллмана оказала сильное влияние на взгляды новых поколений юнгианских специалистов. Разделяя многие идеи и наблюдения аналитических психологов, Хиллман внес немало исправлений и уточнений, а с некоторыми ключевыми положениями Юнга и вовсе не согласился. В частности, он отказался от центральной для Юнга концепции индивидуации и ведущей роли Самости — шаг, который привел к принципиальной дифференции этих двух направлений (аналитической и архетипической психологий), при всем их родстве. Важно разделять ранний и поздний (зрелый) периоды литературного творчества Хиллмана. Поскольку в первом случае он выступает как классический юнгианец, а во втором, уже как постъюнгианец и, во многом, антиюнгианец. Данная статья является продолжением разбора его книги «Сновидение и нижний мир» (1979), с предыдущими публикациями на эту тему вы можете ознакомиться по первой и второй ссылкам.
Лишь дойдя до 176-й страницы книги, мы, наконец, встречаем потенциально полезные замечания по технике анализа сновидений. Так, мы узнаем, что:
"Важным является не то, что говорится о сновидении после сновидения, а важно ощущение от сновидения после сновидения. Сравнение сновидения с тайной предполагает, что сновидение эффективно до тех пор, пока оно остается живым. <…> Я думаю, что интерпретаторы могут убить сновидение… Лучше сохранять черную собаку из сновидения весь день как свое внутреннее ощущение, чем "понимать" ее значение… Живая собака лучше, чем собака, состоящая из идей или ее подмена, созданная на основе интерпретации". (Хиллман, с.176.)
Итак, анализ ощущений от сновидения имеет смысл. Но Хиллман здесь не упоминает о важном факте: далеко не всегда сюжет сновидения и его посыл соответствуют испытываемой во сне эмоциональной реакции. Я не раз уже сталкивался с ситуацией, когда «ощущение» от сновидения было неприятным, в то время как сюжет явно говорил о позитивной психологической динамике, что затем подтверждалось в жизни (преодоление какой-то части родительского комплекса, например, или установление контакта с Анимусом). И наоборот: человеку может снится приятный по ощущениям сон, хотя сам сюжет сновидения подчеркивает существующую проблему, а не ее решение.
Также Хиллман обращает наше внимание на то, что сновидения «приходят… в определенных жанрах». Американский психолог призывает читателей «признать множественность жанров продуктов воображения и то, что работа сновидения, подобно любой работе poesis (создание образов при помощи слов), формируется не только посредством его содержания, но также посредством самой манеры представления». (Хиллман, с.179.) Вслед за Башляром1 он повторяет идею, что стиль сновидения выражается в виде элемента — огня, воздуха, воды или земли. Автор напоминает о хорошо известной неоднозначности образов сна, вновь выдвигая свой ключевой тезис о том, что «прямые переводы наносят ущерб сновидению..: они фальсифицируют его неоднозначность сведением его к определенному значению». Он, правда, при этом добавляет, что образы сновидений чаще всего вовсе не неоднозначны, ведь они «приходят в четких формах». Неоднозначны скорее интерпретации. И делает банальный вывод: «Сновидение существует для того, чтобы оставаться сновидением (а не знаком, посланием или пророчеством), оно не должно обладать единственной интерпретацией, единственным значением или единственной ценностью». При этом он вовсе не отрицает, что сновидение может чему-то научить:
"Если сновидения являются учителями бодрствующего эго, то такая двойственность является важным посланием с их стороны. Эта двойственность, однако, является не столько логическим парадоксом, сколько ироническим юмором, герметическим следствием шуток, а не оппозиций. Не удивительно, что раньше за сновидением обращались к Гермесу". (Хиллман, с.182.)
В подразделе «Сновидения, работа смерти» Хиллман констатирует: «За работой сновидения следует работа со сновидением. Мы работаем со сновидением не для того, чтобы его распутать, как говорил Фрейд, собрать разобранное работой сновидения, а для того, чтобы отреагировать на его работу схожей нашей работой, целью которой является вести разговор, подобный сновидению, воображать, как сновидение». (Хиллман, с.185-186.) При этом «работа над сновидениями не отменяет анализ», как не удивительно, хотя ранее автор многократно анализ критиковал. На вопрос, как же это возможно, он нашел следующий неубедительный и витиеватый ответ:
"Аналитический разбор на части - это одна вещь, а концептуальная интерпретация - другая. Мы можем вести анализ без интерпретации. Интерпретация переводит сновидение в его значение. Сновидение заменяется переводом. Но различение рассекает плоть и кости образа, мы изучаем сплетение связей и движемся среди отдельных частей, хотя тело сновидения все еще лежит на столе. Мы не спрашивали, что сновидение означает, а узнавали, что или кого оно представляет и каким образом оно это делает". (Хиллман, с.186.)
Далее американский психолог вновь возвращается к своей idea fix о связи мира снов с миром мертвых, утверждая, что если каждое сновидение — это шаг в нижний мир, то тогда вспоминание утром сюжета сна «является вспоминанием смерти и раскрывает страшную расщелину под нашими ногами». «За Гадесом, разрушителем и любовником, однако, находится Гадес, обладающий несравненным интеллектом. Работа со сновидениями заключается в обретении контакта с этим интеллектом, в установлении связи с Богом через сновидение. Поскольку сновидение является как черным, так и белым, то его интеллект не является ни полностью затуманенным, ни совершенно ясным». (Хиллман, с.187.)
В подразделе «Материал сновидения» Хиллман признается, что работа со сновидениями тяжела, ведь зачастую они кажутся непроницаемыми, не поддающимися разгадке. «Над сновидением следует работать, и оно должно быть проработано, аналитики относятся к сновидениям пациента как к «материалу». При этом сновидения претерпевают различные алхимические процессы. Материал сновидения всегда имеет форму, образ и конкретное имя. В снах эмоции облачаются в конкретные материализованные формы.
"Их (эмоций - А.Ш.) язык - дрожащий, как лист, кипящий от гнева, плоский, приземленный, - определяет, какая материя скрыта в эмоции. Пальцы комплексов могут разорвать эту материю на лоскуты ночью, поскольку сновидцы являются работниками; когда они рвут материю, они придают каждой эмоции ее форму. Одна женщина, преданная своим любовником, может сновидеть свою боль как бездонную канаву, себя - брошенной в сорную траву, колючки или мусорный ящик, а другая преданная может видеть себя в холодной комнате с белыми стенами, ведомой к высокому мраморному блоку. Ваше предательство отличается от моего, поскольку оно представлено в другой форме, выпечено в другой матрице. Утро заставляет актеров, действующих в наших сновидениях, затвердевать в образы, подобно свежевыпеченному хлебу". (Хиллман, с.191.)
Здесь же автор книги считает нужным прояснить, почему работу со сновидением он называет созиданием души, а не анализом, психотерапией или процессом индивидуации. Свою психологию он воспринимает не как психологию роста, а как психологию ремесла. По его мнению, аналогия с ростом не предполагает большой работы: «Рост позволяет душе развиваться согласно ее желанию, подобно растению». Термин же «созидание» предполагает акцент на некой работе, а также «таинство смерти». Образы, активность души «создают в нас психическую реальность, которая требует умения и воображения». На мой взгляд, это крайне невнятное и противоречивое объяснение. Если душа сама, естественным образом, порождает образы, хотим мы того или нет, почему нужно обязательно считать это работой, а не процессом роста, развития? Разве тот, кто игнорирует сновидения, не «созидается», сны в его случает никак не «работают», разве он превыше мира образов? В завершающих абзацах пятой главы «Сновидения и нижнего мира» Джеймс Хиллман считает нужным объясниться, что целью его концентрации на нижнем мире является «сохранение постоянной глубины сновидения». Он уверен: то, что мы выносим из сновидения, «принадлежит поверхности».
Пожалуй, наиболее полезной главой сочинения американского автора является шестая глава, посвященная практике. Хотя уже в первом абзаце автор пытается оправдаться, констатируя, что «об образах нельзя говорить, используя обобщения» и что «эта глава не расскажет тебе, что означают твои сновидения», тем не менее, он пробует говорить на эти темы. В третьем абзаце он проговаривается, что существуют образы снов, которые вполне реально «сигнализируют о скорой и буквальной смерти», вот так! Если это не неудачная шутка, то речь идет о таких образах, как черная собака, решето или протекающий кувшин, зеркало, дыра в земле. (Хиллман, с.210.) Необходимость написания главы «PRAXIS» отчасти объясняется тем, что анализ образов сна способен «высвободить инсайты, радикально отличающиеся от того, что индивид обычно ожидает». Вполне здраво Хиллман говорит, что: «Мы практикуемся для того, чтобы заметить маленькие вещи, которые иначе могли бы исчезнуть». В данной главе разбираются ассоциации и возможные смыслы 15 сновидческих тем, каждой из которых мы уделим внимание.
Черный цвет. Хиллман согласен, что черные персонажи в сновидениях, как об этом пишут юнгианцы, презентуют Тень. Но добавляет, что на интерпретацию образа влияют личные и культурные ассоциации с чернокожими.
"Сегодня черная тень предполагает связь со спонтанностью, революцией, теплом, музыкой или с пугающей преступностью. В другие эпохи черные фигуры в сновидениях белых ассоциировались с верностью, обезьяноподобными существами, летаргией, услужливостью, глупостью, или трактовались как высшая сила и цельность, как Антропос или "первочеловек". Чернокожие должны были нести все функции социологической тени, от истинной религии и веры до трусости и зла. Социологические моды совершенно забыли, что Черный Человек - это также Танатос". (Хиллман, с.212.)
Конечно же, для Хилмана черные фигуры — это обитатели подземного мира, представляющие собой вестников смерти. При таком подходе, уверен автор книги, черные персонажи сновидений не обязаны нести собой социологическую тень первобытности, витальности или инфериорности.
Болезнь. Болезнь во сне имеет большую психологическую значимость, поскольку выделяется работой сновидения в качестве материала для совершения алхимической «работы против природы». Хиллман уверен, что такие образы ведут к изменениям внутри нас, выполняя работу психопомпа. Он считает, что именно патологизированные содержания сновидений обладают наибольшим потенциалом для созидания души. Конечно, для Хиллмана все, что во сне выглядит раненым, больным или умирающим «может быть понято как содержание сна, ведущее сновидца в царство Гадеса». (Хиллман, с.214.) В обычном юнгианском подходе некое поражение женской фигуры воспринимается как «болезнь» Анимы. Хиллман предлагает смотреть на это не как на призыв к ее исцелению, спасению или развитию, а как на свидетельство процесса putrefactio, который претерпевает душа.
Животные. В целом, животные образы понимаются в аналитической психологии как представители инстинктивной, животной, сексуальной части человеческой природы. Хиллман, однако, считает, что на такую интерпретацию влияют христианское предубеждение и теория эволюции. Американский психологи предпочитает рассматривать животных в сновидениях как богов, «божественные, интеллектуальные, автохтонные силы, требующие уважения». Ему не нравится идея, что животные дают нам жизненную силу, демонстрируют нашу власть, выносливость, голод или компульсивные грехи и пороки. Он смотрит на животных как тотемных носителей нашей души, помогающих видеть в темноте. Подход его противоречив (но это нас уже не удивляет). С одной стороны, Хиллман склонен учитывать мифологический символизм связанных с миром мертвых животных (пес Гекаты, Цербер Гадеса, шакал Анубис, птицы-души. С другой, отказывается от классических культурных амплификаций. Также он неожиданно призывает игнорировать собственные реакции на образ.
"Для того чтобы обнаружить, кем они являются и что делают в сновидении, мы должны, прежде всего, рассмотреть их образ и меньше уделять внимание нашим собственным реакциям на него. Подобно охотнику, сидящему в охотничьем укрытии или подкрадывающемуся к лани с подветренной стороны, мы должны сфокусироваться на образе, быть внимательными к его внешнему виду, к нашему смущению, непроявленным параметрам в сновидении для того, чтобы следовать непосредственным, спонтанным движениям. В этом случае мы сможем понять, что этот образ означает для нас в сновидении. Образ животного не всегда можно однозначно интерпретировать, и животное не означает просто смерть". (Хиллман, с.216.)
Вы уже догадываетесь, что, по Хиллману, животные ведут нас в нижний мир. На практических примерах мы видим, что психолог продолжает мыслить противоположностями, хотя ранее полкниги от этого открещивался: «Мы можем спускаться посредством нашего свинства, в глубинах которого скрывается святость». Фигура животного во сне — «немой духовный брат, преданный нам, или врачеватель души, который понимает психические законы по-другому». (Хиллман, с.218.) Также автор вспоминает поверье, что животные представляют собой души мертвых людей. К сожалению, мы вновь здесь встречаем противоречия. На одной странице книги Хиллман пишет, что животные во сне — наши друзья и духовные братья, а уже на следующей, что «животные сновидений демонстрируют нам, что нижний мир обладает челюстями и лапами», он опасен, ведь животные могут быть демоническими силами. «Конечно, различные животные представляют различные стили и формы витальности»…
То, как Джеймс Хиллман работает со снами, демонстрирует следующий пример:
"…женщина в начале анализа видит сновидение, в котором ей приходится умертвить свою собаку. Это была ее старая семейная немецкая овчарка, в настоящее время принадлежащая ее дочери. В сновидении она приводит собаку к ветеринару, который ее усыпляет. Это сновидение несет в себе лейтмотив Деметры-Персефоны, семейный дух защищенности и охранной бдительности, который ведет ее к застенчивости и стремлению находиться в стаде, а также образ собаки как духа - проводника в мир мертвых. Собака ушла в Сон и Смерть, и ее тоже тянули туда ощущения потери, летаргии и одиночества. Ветеринар (доктор животных) - это также доктор-животное или индивид, обладающий животной мудростью, способный выполнять ритуалы терапии, связанные с животными и смертью. После этого сновидения последовали встречи со многими семейными призраками, мертвыми родственниками, извращенными желаниями, старинными грехами. Собака больше не защищала ее от другой собаки. Собака теперь правила в ее стране сновидений, в ее спящем мире; она выкапывала разные виды костей и грязи. Началась nekyia (обряд вызывания духов и вопрошания их о будущем - прим. пер.)". (Хиллман, с.219-220.)
На мой взгляд, это яркая иллюстрация контрпродуктивности взглядов Хиллмана. Отбросив жизненный контекст, он сводит любой сюжет к мифологеме, руководствуясь далекими аналогиями, неуместными в данном случае. Если бы пес из сна в дневном мире давно был бы уже мертв, если бы во сне он звал куда-то за собой вниз, этот образ можно было бы считать проводником в мир Аида. В данном же случае куда вероятнее, что речь идет о характерной для матери проблеме-переживании. Она уже отдала своего пса дочери; пес — символ верности и привязанности. Сюжет с убийством пса — это указание на важность отпускания, преодоления болезненной привязанности к дочери. Матери нужно «убить» для себя собаку, связанную с дочерью, то есть перестать держаться за дочь, дать ей уйти, идти своим, независимым от желаний матери, путем.
Водные субстанции. В данном подразделе автор книги сразу предлагает обойтись «без символики очищения и крещения, доктринальной мудрости и маточных вод, а также слишком общих символов жизненной энергии, Меркурия и бессознательного». Важно обращать внимание на состояние воды. Вода может быть холодной, теплой, горячей, бурной, чистой. Она может предстать в виде мелкого пруда, глубокой реки, моря. Как пишет Хиллман, «мы должны обращать внимание на тип воды в сновидении, — мы не должны просто всегда воспринимать воды как жизненный поток». (Хиллман, с.221.)
Автор не склонен идентифицировать образы воды с эмоциями, аффектами или ощущениями, утверждая, что «эмоция обычно локализуется в сухой эго-душе, когда она растворяется, а не в водах, которые часто просто пребывают там — холодные, бесстрастные, принимающие». Тем самым он словно бы опровергает юнгианский тезис, что образы сновидений являются образами наших эмоций и состояний.
Воспоминание и забывание. В данном подразделе не было высказано ни одной практически полезной мысли или наблюдения. Скорее здесь мы встречаем всякого рода банальности и теоретизирования: «Забытое сновидение — это сновидение, которое сопротивляется тому, чтобы его вспоминали…»
Опоздание. Хиллман уверен, что события, происходящие в сновидении, следует воспринимать без учета времени, поскольку оно — из мира Эго. Во сне, считает он, все происходит одновременно, поэтому последовательность сюжетов, действий не имеет значения. «Например, когда в сновидении вы (эго сновидения) бежите к врачу, то опаздываете; а когда вы опаздываете, то вы бежите к врачу. Бег и опоздание неразделимо нуждаются друг в друге. Они развиваются, отталкиваясь друг от друга и друг друга усиливают». (Хиллман, с.226.)
Имагинальная перспектива, которой старается придерживаться автор книги, «воспринимает сновидение как сущностное заявление», и для нее ни курица, ни яйцо не появляются раньше. Хиллман пишет, что в сновидении мы находимся не во временной истории, а в образном пространстве, в котором курица и яйцо «взаимно нуждаются друг в друге и одновременно являются коррелятами друг друга». Хиллман призывает избавиться от установок дневного мира, отсылками к которому являются время, часы и идея опоздания. Между тем, место «неудачи», локация, в которой мы в сновидении застреваем (лифт, дорожная пробка, толчея) и оттого куда-то опаздываем — это место патологизации в нашей душе. Если во сне фигурируют числа (опоздание на экзамен в 2 часа дня), то следует обратить внимание на их символику. Ведь время имеет качество. Пример Хиллмановского толкования:
"Экзамен в сновидении, происходящий в два часа дня, экзаменует сновидца на двуличие и напряжение, создаваемое двойственностью, но он также имеет место, когда солнце уже прошло зенит, день уже заметно движется к своему закату, хотя яркость и накопленное тепло еще создают ощущение сияющего полудня". (Хиллман, с.229.)
Округлость. Хотя в дальнейшем Джеймс Хиллман начнет высмеивать идею Самости, в «Сновидении и нижнем мире» он еще не был готов к этому. И потому повторяет открытие Юнга о том, что «округлая форма равна самости» и что кругообразные фигуры являются «попытками самоисцеления». Он готов согласиться с Юнгом, но только если навязать читателю вновь идею нижнего мира и смерти.
"Появление в сновидении предмета или паттерна, напоминающего по форме мандалу, указывает на интеграцию, как это называл Юнг, но интеграцию в мире смерти - Бардо. Она означает в нашем обычном смысле дневного мира утрату реальности. Таким образом, если спонтанное проявление округлых форм является самоисцелением, то тогда исцеление означает умирание в том подходе, который мы развиваем в этой книге". (Хиллман, с.230.)
Конечно же, Хиллман вспоминает не солярные и дневные круглые образы, а ночные и мрачные. Так, он говорит, что в архаическом западном символизме «в круге локализуется смерть». При этом он проводит идею о том, что круг — это ограничивающий символ, вопреки всему, что писал Юнг. Автор вспоминает о кольцах как ограничениях, круглом ошейнике раба, колесе как символе циклического, компульсивного, безвыходного вращения. Когда Юнг говорил о круге, то акцентировал внимание на движении к его центру, равноудаленному от любой точки окружности. Хиллману центр не интересен, он акцентирует внимание на бесконечном движении по ободку круга-колеса. Это яркая иллюстрация разного видения одного и того же, разных целей и разного духовно-психологического состояния двух авторов. Юнг делает ставку на том, что находится внутри, в глубине круга, в его источнике. Хиллману же интересна периферия, поверхность круга, внешняя часть фигуры. Провозглашая свой подход как стремление «в глубину образа», на примере образа круга мы убеждаемся, что глубина и центр ему тут вовсе не интересны.
Психопатия. В сновидениях мы встречаемся порой с образами убийц, нацистов и мошенников — откровенно теневыми фигурами. Хиллман считает, что в них проявляется неизменная сущность личности, черты, которые бодрствующее Эго «рассматривает как психопатические, поскольку на них не оказывают влияние моральные ценности дневного мира. При этом автор уточняет, что для него термины психопатия и социопатия — синонимы. Но как бы мы не относились к психопатам и преступникам в дневном мире, «нельзя воспринимать сновидения с моральной точки зрения и говорить с ними на языке аналогий».
"Называть сон плохим или хорошим, делать выбор или изменять установку на основании сновидения, - все это является морализаторством; это вмешательство в нижний мир с чуждой ему точки зрения. В этом случае мы требуем от сновидения, чтобы оно приняло на себя моральную ответственность и стало нашим духовным руководителем. <…> Образы, подобные богам, действительно говорят с нами, так же, как и сновидения, которые просят нас, чтобы мы работали над ними; но сновидения не говорят нам, что следует делать". (Хиллман, с.235-236.)
По Хиллману, сновидение — не советчик, ведь он более не верит Юнгу в том, что оно посылается нам Самостью, а скорее склоняется к идее, что оно — продукт наших комплексов и стоящих за ними богов, демонов и «маленького народца». Своему и чужому Эго он тоже не доверяет, обвиняя его во всех смертных грехах. Так к кому же тогда стоит прислушиваться? Если всерьез воспринимать философию Хиллмана, мы оказываемся в мире тотального анархизма, когда никто ничего не знает наверняка, не ведает пути, да и пути никакого нет. А есть лишь психологические комплексы и божества.
Американский психолог уверен, что сновидение, лишенное моральной основы, становится психопатически опасным «только в руках интерпретатора», который превращает образы в послания для своего социального поведения. С тем, что буквально воспроизводить в своей жизни содержание снов чревато проблемами, безусловно, можно согласиться. Но далее Хиллман начинает уверять, что главный психопат — не деструктивные фигуры снов, а героическое Эго. В образах убийцы он призывает видеть не злую, враждебную или аморальную Тень, нуждающуюся в признании и интеграции, а божественную фигуру смерти (Гадеса, Танатоса, Кроноса-Сатурна), «которая отделяет сознание от его жизненных привязанностей».
Хиллман напоминает читателю, что в снах присутствуют фигуры, которые «возвращаются снова и снова без изменений»: не вырастающие дети, подростки, грубый отец или холодная мать. В таких фигурах заключается неизменный психопатический аспект комплекса. В отличие от Юнга и аналитической психологии, Хиллман смело ставит крест на идее изменения и исцеления: «Работа по исправлению неисправимого совершенно напрасна, это онтологическое заблуждение, которое может привести психотерапию к мифу о Сизифе». (Хиллман, с.237.) Зато у психопатической стороны души можно учиться. Чему и как, Хиллман, правда, не уточняет.
"Учиться у нижнего мира означает учиться у мира психопатического. Это трудное требование. В сновидении я могу внезапно наносить удары ножом, могу увидеть, как неизвестный мужчина моего возраста преследует ребенка с сексуальными намерениями… То, что эти сновидения повторяются, демонстрирует стабильность моей психопатии, то, что теперь она стала сущностью моего характера. Если характер является нашим ангелом-хранителем и нашей судьбой.., то тогда эти повторяющиеся паттерны действительно являются охраняющими духами, которые больше заняты перипетиями моей судьбы, чем заботой о развитии связей и проектов в верхнем мире". (Хиллман, с.238.)
Вопреки практике многочисленных аналитических психологов, Хиллман убежден, что попытки дневного Эго «найти контакт с аморальной тенью становятся… непродуктивными». По Хиллману, Тень нужно оставить Тенью, что, по идее, исключает возможность интеграции своих отщепленных частей и роста осознанности. И потому нас не удивляет будущий пессимизм автора относительно успехов терапии, ведь в дальнейшем он вовсе откажется в своей практике от использования слов «Самость», «целостность», «интеграция» и «осознанность», а в 1992 г. опубликует книгу под заглавием «У нас было сто лет психотерапии — и мир становится только хуже». Провокационный и не соответствующей реальности заголовок: неужели автор искренне уверен, что жизнь, например, в 1900-м году где-нибудь в Нью-Йорке, Санкт-Петербурге или Токио была гораздо легче, нежели сейчас?
Лед. Лед, по словам автора книги, может представлять собой отсылку к двум противоположным сферам (и тут он не смог уклониться от дихотомий). С одной стороны, образы льда могут быть отсылкой к областям духа — высоким горам, далекой полярной чистоте. С другой стороны, лед — это, ну как же иначе, — пространство нижнего мира. В этих мерзлых глубинах находятся «области неподвижной депрессии и немота кататонии». Место холода символизирует замороженные реакции, «это психическое место ужаса и страха».
Автор напоминает, что в античной мифологии Стикс — река ледяной ненависти. Правда, Хиллман не соглашается с очевидным выводом, что области льда связаны с нашим нежеланием что-то чувствовать и ощущать, с желанием забыть и запрятать что-то (болезненное) поглубже в недра подсознания. Вместо этого, в попытке быть оригинальным, он пишет: «Ледниковый холод — психопатический, параноидальный, кататонический; это не отсутствующее чувство или плохое чувство, а вид чувства сам по себе». (Хиллман, с.241.)
Вероятно, автор не осознавал противоречивости написанного, но в эту область нижних льдов он помещал Каина, Иуду и Люцифера (вслед за Данте), предполагая, что их образы соответствуют желанию быть неискренним, предавать, убивать, а также состоянию оторванности от человеческого и божественного сообщества, утрате всех надежд на спасение. То есть в ледяную область он помещал все то, что у человечества ассоциировалось со злом и утратой любви. И аналитический психолог с этим может согласиться. Но разве такие рассуждения Хиллмана не являются мышлением на оппозиции, разве для Хиллмана категории плохого и зла реальны, разве ранее в книге он не призывал от них отказаться? Очевидно, у него это получается не так успешно, как ему хотелось бы.
Церемониальные приемы пищи. В данном подразделе автор самоуверенно заявляет, что «в отношении церемониальных приемов пищи… аналитическая герменевтика также нуждается в архетипическом исправлении». При этом он в упор не замечает абсурдности сказанного в координатах своей философии и методологии. Исправление предполагает наличие правильной и неправильной точек зрения. Но если за каждым явлением, человеком, философией или психологией скрыто архетипическое влияние, то не существует правильного и неправильного, и нет того, что нуждается в исправлении. Желание исправить — это характерное желание Эго. Но когда Хиллману хочется что-то исправить, то, конечно, себя-то он останавливать не будет.
Американский психолог акцентирует внимание на трапезах (банкетах, пирушках), мифологически связанных с миром мертвых. К еде, связанной с нижним миром, он относит мед, семена, гранат, кукурузу, грибы, яблоки, маленькие пироги, вареные овощи, яйца, рыбу, молоко и вино. При желании, здесь можно перечислить практически все, что ели древние люди. Ведь почти вся еда каким-то из народов применялась в обрядовых целях. Если предполагать трактовку, то застолье во сне может означать семейное влияние из прошлого, непрожитую жизнь, неисполненные желания со стороны предков.
"…я утверждаю, что принятие пищи в сновидениях означает наполнение пищей ртов наших призраков, возвращение другим душам и нашей собственной душе сновидения части того, что вырастает в нашей психэ. Это - жертвенный, церемониальный акт. …еда в сновидениях мало связана с удовлетворением инстинкта голода, и в значительной степени связана с психической потребностью в питании образов. Пища, независимо от ее вида, в точности является образом питания. <…> Боги также хотят получать подходящую им пищу… прием пищи в сновидениях - это момент пресуществления… Это первобытный ритуал поддержания богов живыми, поддержания связи с сущностями, пребывающими вне нас, и обращение с ними как с частью семьи, требующей регулярного кормления". (Хиллман, с.247-248.)
Веселье. К данной тематике автор относит такие образы снов, как карнавал, цирк, клоунада, музыка, буйный разгул, пирушка, беспорядки, раскаты смеха, взрыв радости и передвижные ярмарки. Начинает он с банального: «Когда в сновидении звучит музыка, прежде всего, сновидение заявляет, что музыка может быть услышана. Можно сказать, что сновидение хочет быть услышанным». Хиллман уверен, что цирк — это место, где перевернутый нижний мир можно увидеть при дневном свете, а не только лишь во сне. В сновидении же цирк и клоуны — конечно, же, отсылка к миру мертвых, idea fix автора. «Изображение клоуна означает буквализацию проводника в нижний мир».
"Следуя за клоуном в цирке, мы погружаемся в перспективу восстания против порядка дневного мира; это восстание не вызвано каким-либо поводом, и оно не несет с собой насилия. Переворачивая все вверх дном, мы дебуквализируем каждый физический закон и социальную норму в самых малых вещах, которые мы воспринимаем как само собой разумеющееся. Через клоуна мы достигаем перспективы фантастической души, клоун играет роль глубинного психолога. Представим себе Фрейда и Юнга как двух старых клоунов". (Хиллман, с.254.)
Двери и ворота. По Хиллману, двери и ворота являются местами «прохождения» или «перехода, смерти», они — «структуры, которые делают возможным ритуал перехода».
Грязь и диарея. «Диарея сигнализирует порядку дневного мира о его конце». Размышления Хиллмана о диарее настолько курьезны, что их лучше просто процитировать.
"…давайте воспринимать сновидения с диареей как радикальные побуждения, заставляющие нас предпринять шаги по погружению в нижний мир или как нижний мир, пришедший неожиданно и неудержимо в нашу внутреннюю жизнь, независимо от того, кем мы являемся и где находимся. Подобно смерти, диарея поражает нас, когда захочет. Дерьмо - это великий уравнитель". (Хиллман, с.259.)
Автор объясняет, что разделяет и фрейдистские концепции, связывающие кишечник с анальностью, и юнгианские, связывающие кишечник и его продукты с творческим выражением, prima materia и алхимическим золотом. «Туалетные сновидения», в которых существует потребность в немедленной дефекации, канализация и фекальный разлив «могут быть поняты как инициация в нижний мир». Когда то, что удерживалось сзади, извергается наружу, «мы освобождаемся и проникаем в подавленное содержание».
Запах и дым. Джеймс Хиллман пишет, что чаще всего сновидения наполнены визуальными образами. «Только случайным образом мы слышим, осязаем или чувствуем вкус в сновидениях…» Реже всего в снах используется обоняние. Для Хиллмана запах — чувство из нижнего мира, и поэтому сновидения с запахом требуют особого к себе внимания. Обоняние, в конце концов, «является самым низшим из чувств».
Дым — первый видимый материальный результат горения, «промежуточная субстанция между духом и телом». Дым также относится к состояниям, которые являются туманными и неясными для «дневного глаза». Поэтому в сновидениях, в которых присутствует дым, имеет место скрытый огонь (или скрытая страсть): что-то в душе человека меняется, ведь сжигание символизирует необратимое изменение в природе.
Пространство. Почти каждое сновидение обладает собственной «психической локальностью», внутри которой разворачиваются образы. Определенное пространство — это и определенная топография. Хиллман предлагает рассматривать пространство сновидения как замкнутую сцену и относиться к сновидению как к сценическому действию.
"Следует смотреть на сновидение, как если бы оно было театральной программой. Дом Моей Матери; Хэтчбек-Автомобиль Моего Возлюбленного; Зеленое Поле, - эти сцены уже определяют психические позиции всех событий в сновидении. Все, что происходит, происходит там". (Хиллман, с.267.)
Автор книги предпочитает отказаться от предложенного Карлом Юнгом взгляда на сновидение через призму четырех фаз драмы. Он уверен, что «для видения нижнего мира важно не то, как разворачивается история, а то, где она разворачивается, какая область души присутствует на сцене…» Аналитический психолог на это возразил бы, что равной мере важно и то, и другое.
Сочинение «Сновидение и нижний мир» завершается неоднозначным разделом «Отношение к сновидению», играющим роль заключения. Здесь автор вновь вспоминает роль Фрейда и Юнга и, очевидно, ставит себя на одну планку с ними. Он провозглашает, что любая теория сновидений «должна казаться странной для сознания дневного мира» и утверждает, что теория Фрейда «была поразительно непопулярной», хотя к концу жизни австрийского психоналитика знал весь мир. Очевидно, Хиллман путает консервативность мира науки в принятии новых идей с непопулярностью автора новых идей, что совсем не одно и то же. Теория же Юнга, пишет он далее, «была слишком трудной, поскольку требовала интеллектуальных усилий». Хиллман сетует, что «его (Юнга-А.Ш.) главные большие работы до сих пор трудно читать». Свою же концепцию автор книги оценивает как «шокирующую и трудную». При этом он сам понимает, что: «То, что я предлагаю, кажется притянутым за уши, непрактичным и визионерским». Притянутым за уши — очевидно, визионерским — отнюдь.
"Отсутствие позитивного знания в этой книге, ее открытое пренебрежение фактами, статистическими прогнозами, пропозициональной2 фальсифицируемостью и историческим авторитетом, даже свидетельством и примером, конрастирует с тем, что делали Фрейд и Юнг, хотя и они не полагались на эти методы при разработке своих психологий сновидения. <…> Нашей целью является не создание последовательной и логической психологической теории, а формирование последовательного психологического аттитюда3". (Хиллман, с.271.)
Хиллман самоуверенно заявляет, что «последовательный аттитюд», хоть и более скромен в своих амбициях, чем «логическая теория», но является «более смелым в своей практике». Той самой практике, о которой автор книги почти ничего не говорит и которую не считает важной. «Наш подход позволяет отнести сновидение к любой понравившейся теории…» Напротив, подход Хиллмана критикует все известные ему теории сновидений, за исключением самых древних, донаучных. Он честно признается: «Нижний мир — это не теория, это даже не история. Скорее это мифическое место, где имеет значение только психэ, и ничто иное». Вскоре автор констатирует очевидную разницу между своим и чужим пониманием сновидений.
"…никто из них (фрейдистов и юнгианцев - А.Ш.) не предпринял радикальный, сжигающий за собой мост, шаг, к которому наш аттитюд подталкивает нас. В то время когда они связывают сновидение с пациентом и с контекстом его жизни, мы помещаем пациента и его жизнь в сновидение. <…> Наша теория образа подразумевает, что нам некуда поместить пациента, разве только в его образы, и мы должны оставаться в нижнем мире, отказаться от каких бы то ни было метафизических целей, которым могло бы служить сновидение: развитию эго, интеграции, социальному интересу, индивидуации". (Хиллман, с.273.)
Хиллман считает, что сновидение является феноменом, который «необходимо спасать» от связей с дневным миром. Ему все равно, что сны демонстрируют непосредственную связь с миром бодрствования. Ему не важен и тот факт, что сновидят не только люди, но и животные. А раз так и сновидения — природная норма, то ценностью и редкостью является таки человеческое Эго-сознание, которого, насколько мы знаем, нет у животных. Это сознание нуждается в защите и бережной культивации просто потому, что оно уникально.
Автор книги является ярким примером энантиодромии в мире психологии. Если 18-19 века принесли с собой пренебрежение миром сна и отношение к сновидению как к пустым грезам и ерунде, то Хиллман в 20 веке провозгласил пренебрежение дневным миром Эго и погружение контекста всей нашей жизни в мир сна. Это не более чем качание из крайности в крайность, недопустимое для глубинного психолога. Оба мира (дневной и ночной) в равной степени важны и влияют друг на друга.
Не ясно, в чем Хиллман видит терапевтичность своего подхода и видит ли ее вообще. И работал ли его подход на практике. Он уверен, что сновидения «ведут работу по забыванию той жизни, которую помнит пациент». При этом он полагает, что терапия, возвращающая пациента к его деяниям и проблемам, «только восстанавливает героическое эго». Автор пишет, что главная процедура нижнего мира — забывание, и потому в своем подходе он стремится растворить воспоминания пациента в его сновидениях. Если для Юнга цель работы со сновидениями — рост осознанности человека, в том числе вспоминание того, что ранее было забыто, то для Хиллмана таковой цели нет и он ведет «пациентов» дорогой забвения (и снятия с себя ответственности за свою жизнь).
Завершается работа Хиллмана утверждением, которое стоило бы вынести в эпиграф любой рецензии к ней:
"Все, что мы говорили о сновидении, не может быть подтверждено опытом или подкреплено мифом. Миф не подкрепляет, а открывает. <…> Мы воспринимаем глубинную психологию непосредственно и буквально, как сущность, воплощенную в ее имени, поскольку глубина - это метафора, не обладающая фундаментом". (Хиллман, с.278.)
Таким образом, подход к сновидениям, изложенный Джеймсом Хиллманом в своей странной книге «Сновидение и нижний мир» ни в коей мере не является научным. Не является он и искусством толкования снов, поскольку автор призвал от данного искусства избавиться. Наверное, разумнее всего данное произведение стоило бы назвать полухудожественным сочинением на заданную тему, потоком сознания с периодическими цитатами по случаю в стиле художенственных произведений первой половины XX века (Джоймс, Фолкнер, Миллер). Оно не лишено интересных замечаний, наблюдений и цитат, но категорически запутывает читателя, вместо того, чтобы помочь ему сориентироваться в теме. На объем в 294 страницы (в русском переводе) книга Хиллмана содержит слишком мало ценных и практически полезных инсайтов.
Рекомендуемые статьи со схожей тематикой:
Джеймс Хиллман и работа со сновидениями
«Сновидение и нижний мир» Джеймса Хиллмана
Работа со сновидениями – основной способ диалога со своим бессознательным
Анализ сновидений на собственном примере
Эдвард Эдингер о толковании сновидений
1 Гастон Башляр (1884-1962) — французский философ, поэт и искусствовед. В истории философии мало найдется персон, которые обладали бы столь разносторонними интересами, как Башляр. Его интерпретация как поэтических текстов так и естественнонаучных теорий оказала заметное влияние на дальнейшее развитие гуманитарных наук и эпистемологии. Важной составляющей философского наследия Башляра является его пятитомное исследование о психоаналитическом значении для воображения человека образов классических «материальных стихий», изложенное в таких книгах, как «Психоанализ огня», «Вода и грезы», «Воздух и сновидения», «Земля и грезы о покое» и «Земля и грезы воли».
2 Термин «пропозициональный» относится к области, изучающей логику высказываний (пропозициональную логику). Она оперирует простыми высказываниями и логическими связками между ними, не рассматривая внутреннюю структуру самих высказываний.
3 Аттитюд — шаблон восприятия; социальная установка; предрасположенность человека к определенному поведению относительно некоего объекта или ситуации.
Источник: Хиллман Дж. Сновидение и нижний мир. — М., 2023. — 294 с.